• Ср. Авг 10th, 2022
Здесь может быть Ваша реклама.

Джордж Оруэлл 1984 Часть вторая X

Автор:open

Дек 29, 2021
Здесь может быть Ваша реклама.
Оруэлл 1984

Джордж Оруэлл 1984 Часть вторая X

Джордж Оруэлл «1984» Скачать БЕСПЛАТНО.
СПАСИБО, что поделились этой страницей в соцсетях!

Джордж Оруэлл «1984» Главная страница

Оруэлл 1884
Оруэлл 1984

X

Джордж Оруэлл 1984 Часть вторая X

Проснулся он с ощущением, что спал долго, но по старинным часам получалось, что
сейчас только 20.30. Он опять задремал, а потом во дворе запел знакомый грудной голос:
Давно уж нет мечтаний, сердцу милых.
Они прошли, как первый день весны.
Но позабыть я и теперь не в силах
Былых надежд волнующие сны!
Дурацкая песенка, кажется, не вышла из моды. Ее пели по всему городу. Она пережила
«Песню ненависти». Джулия, разбуженная пением, сладко потянулась и вылезла из постели.
– Хочу есть, – сказала она. – Сварим еще кофе? Черт, керосинка погасла, вода остыла. –
Она подняла керосинку и поболтала. – Керосину нет.
– Наверное, можно попросить у старика.
– Удивляюсь, она у меня была полная. Надо одеться. Похолодало как будто.
Уинстон тоже встал и оделся. Неугомонный голос продолжал петь:
Пусть говорят мне: время все излечит,
Пусть говорят: страдания забудь.
Но музыка давно забытой речи
Мне и сегодня разрывает грудь!
Застегнув пояс комбинезона, он подошел к окну. Солнце опустилось за дома – уже не
светило на двор. Каменные плиты были мокрые, как будто их только что вымыли, и ему
показалось, что небо тоже мыли – так свежо и чисто голубело оно между дымоходами. Без
устали шагала женщина взад и вперед, закупоривала себе рот и раскупоривала, запевала,
умолкала и все вешала пеленки, вешала, вешала. Он подумал: зарабатывает она стиркой или
просто обстирывает двадцать – тридцать внуков? Джулия подошла и стала рядом: мощная
фигура во дворе приковывала взгляд. Вот женщина опять приняла обычную позу – протянула толстые руки к веревке, отставив могучий круп, и Уинстон впервые подумал, что она
красива. Ему никогда не приходило в голову, что тело пятидесятилетней женщины, чудовищно раздавшееся от многих родов, а потом загрубевшее, затвердевшее от работы, сделавшееся плотным, как репа, может быть красиво. Но оно было красиво, и Уинстон подумал: а
почему бы, собственно, нет? С шершавой красной кожей, прочное и бесформенное, словно
гранитная глыба, оно так же походило на девичье тело, как ягода шиповника – на цветок.
Но кто сказал, что плод хуже цветка?
– Она красивая, – прошептал Уинстон.
– У нее бедра два метра в обхвате, – отозвалась Джулия.
– Да, это красота в другом роде.
Он держал ее, обхватив кругом талии одной рукой. Ее бедро прижималось к его бедру.
Их тела никогда не произведут ребенка. Этого им не дано. Только устным словом, от разума к
разуму, передадут они дальше свой секрет. У женщины во дворе нет разума – только сильные
руки, горячее сердце, плодоносное чрево. Он подумал: скольких она родила? Такая свободно
могла и полтора десятка. Был и у нее недолгий расцвет, на год какой-нибудь распустилась,
словно дикая роза, а потом вдруг набухла, как завязь, стала твердой, красной, шершавой,
и пошло: стирка, уборка, штопка, стряпня, подметание, натирка, починка, уборка, стирка –
сперва на детей, потом на внуков – и так тридцать лет без передышки. И после этого еще

108 Джордж Оруэлл «1984»

поет. Мистическое благоговение перед ней как-то наложилось на картину чистого бледного
неба над дымоходами, уходившего в бесконечную даль. Странно было думать, что небо у
всех то же самое – и в Евразии, и в Остазии, и здесь. И люди под небом те же самые –
всюду, по всему свету, сотни, тысячи миллионов людей таких же, как эта: они не ведают
о существовании друг друга, они разделены стенами ненависти и лжи и все же почти одинаковы; они не научились думать, но копят в сердцах, и чреслах, и мышцах мощь, которая
однажды перевернет мир. Если есть надежда, то она – в пролах. Он знал, что таков будет и
вывод Голдстейна, хотя не дочитал книгу до конца. Будущее за пролами. А можно ли быть
уверенным, что, когда придет их время, для него, Уинстона Смита, мир, ими созданный, не
будет таким же чужим, как мир партии? Да, можно, ибо новый мир будет наконец миром
здравого рассудка. Где есть равенство, там может быть здравый рассудок. Рано или поздно
это произойдет – сила превратится в сознание. Пролы бессмертны: героическая фигура во
дворе – лучшее доказательство. И пока этого не произойдет – пусть надо ждать еще тысячу
лет, – они будут жить наперекор всему, как птицы, передавая от тела к телу жизненную силу,
которой партия лишена и которую она не может убить.
– Ты помнишь, – спросил он, – как в первый день на прогалине нам пел дрозд?
– Он не нам пел, – сказала Джулия. – Он пел для собственного удовольствия. И даже
не для этого. Просто пел.
Поют птицы, поют пролы, партия не поет. По всей земле, в Лондоне и Нью-Йорке, в
Африке и Бразилии, в таинственных запретных странах за границей, на улицах Парижа и
Берлина, в деревнях на бескрайних равнинах России, на базарах Китая и Японии – всюду
стоит эта крепкая непобедимая женщина, чудовищно раздавшаяся от родов и вековечного
труда, – и вопреки всему поет. Из этого мощного лона когда-нибудь может выйти племя
сознательных существ. Ты – мертвец; будущее – за ними. Но ты можешь причаститься к
этому будущему, если сохранишь живым разум, как они сохранили тело, и передашь дальше
тайное учение о том, что дважды два – четыре.
– Мы – покойники, – сказал он.
– Мы – покойники, – послушно согласилась Джулия.
– Вы покойники, – раздался железный голос у них за спиной.
Они отпрянули друг от друга. Внутренности у него превратились в лед. Он увидел, как
расширились глаза у Джулии. Лицо стало молочно-желтым. Румяна на скулах выступили
ярче, как что-то отдельное от кожи.
– Вы покойники, – повторил железный голос.
– Это за картинкой, – прошептала Джулия.
– Это за картинкой, – произнес голос. – Оставаться на своих местах. Двигаться только
по приказу.
Вот оно, началось! Началось! Они не могли пошевелиться и только смотрели друг на
друга. Спасаться бегством, удрать из дома, пока не поздно, – это им даже в голову не пришло. Немыслимо ослушаться железного голоса из стены. Послышался щелчок, как будто
отодвинули щеколду, зазвенело разбитое стекло. Гравюра упала на пол, и под ней открылся
телекран.
– Теперь они нас видят, – сказала Джулия.
– Теперь мы вас видим, – сказал голос. – Встаньте в центре комнаты. Стоять спиной к
спине. Руки за голову. Не прикасаться друг к другу.
Уинстон не прикасался к Джулии, но чувствовал, как она дрожит всем телом. А может,
это он сам дрожал. Зубами он еще мог не стучать, но колени его не слушались. Внизу – в доме
и снаружи – топали тяжелые башмаки. Дом будто наполнился людьми. По плитам тащили
какой-то предмет. Песня женщины оборвалась. Что-то загромыхало по камням – как будто
через весь двор швырнули корыто, потом поднялся галдеж, закончившийся криком боли

109 Джордж Оруэлл «1984»

– Дом окружен, – сказал Уинстон.
– Дом окружен, – сказал голос.
Он услышал, как лязгнули зубы у Джулии.
– Кажется, мы можем попрощаться, – сказала она.
– Можете попрощаться, – сказал голос.
Тут вмешался другой голос – высокий, интеллигентный, показавшийся Уинстону знакомым:
– И раз уж мы коснулись этой темы: «Вот зажгу я пару свеч – ты в постельку можешь
лечь, вот возьму я острый меч – и головка твоя с плеч!»
Позади Уинстона что-то со звоном посыпалось на кровать. В окно просунули лестницу,
и конец ее торчал в раме. Кто-то лез к окну. На лестнице в доме послышался топот многих
ног. Комнату наполнили крепкие мужчины в черной форме, в кованых башмаках и с дубинками наготове.
Уинстон больше не дрожал. Даже глаза у него почти остановились. Одно было важно:
не шевелиться, не шевелиться, чтобы у них не было повода бить! Задумчиво покачивая в
двух пальцах дубинку, перед ним остановился человек с тяжелой челюстью боксера и щелью
вместо рта. Уинстон встретился с ним взглядом. Ощущение наготы оттого, что ты стоишь,
сцепив руки на затылке, а лицо и тело не защищены, было почти непереносимым. Человек высунул кончик белого языка, облизнул то место, где полагалось быть губам, и прошел
дальше. Опять раздался треск. Кто-то взял со стола стеклянное пресс-папье и вдребезги разбил о камин.
По половику прокатился осколок коралла – крохотная розовая морщинка, как кусочек
карамели с торта. Какой маленький, подумал Уинстон, какой же он был маленький! Сзади
послышался удар по чему-то мягкому, кто-то охнул; Уинстона с силой пнули в лодыжку, чуть
не сбив с ног. Один из полицейских ударил Джулию в солнечное сплетение, и она сложилась
пополам. Она корчилась на полу и не могла вздохнуть. Уинстон не осмеливался повернуть
голову ни на миллиметр, но ее бескровное лицо с разинутым ртом очутилось в поле его зрения. Несмотря на ужас, он словно чувствовал ее боль в своем теле – смертельную боль, и
все же не такую невыносимую, как удушье. Он знал, что это такое: боль ужасная, мучительная, никак не отступающая – но терпеть ее еще не надо, потому что все заполнено одним:
воздуху! Потом двое подхватили ее за колени и за плечи и вынесли из комнаты, как мешок.
Перед Уинстоном мелькнуло ее лицо, запрокинувшееся, искаженное, желтое, с закрытыми
глазами и пятнами румян на щеках; он видел ее в последний раз.
Он застыл на месте. Пока что его не били. В голове замелькали мысли, совсем ненужные. Взяли или нет мистера Чаррингтона? Что они сделали с женщиной во дворе? Он заметил, что ему очень хочется по малой нужде, и это его слегка удивило: он был в уборной всего
два-три часа назад. Заметил, что часы на камине показывают девять, то есть 21. Но на дворе
было совсем светло. Разве в августе не темнеет к двадцати одному часу? А может быть, они
с Джулией все-таки перепутали время – проспали полсуток, и было тогда не 20.30, как они
думали, а уже 8.30 утра? Но развивать эту мысль не стал. Она его не занимала.
В коридоре послышались еще чьи-то шаги, более легкие. В комнату вошел мистер Чаррингтон. Люди в черном сразу притихли. И сам мистер Чаррингтон как-то изменился. Взгляд
его упал на осколки пресс-папье.
– Подберите стекло, – резко сказал он.
Один человек послушно нагнулся. Простонародный лондонский выговор у хозяина
исчез; Уинстон вдруг сообразил, что это его голос только что звучал в телекране. Мистер
Чаррингтон по-прежнему был в старом бархатном пиджаке, но его волосы, почти совсем
седые, стали черными. И очков на нем не было. Он кинул на Уинстона острый взгляд, как бы
опознавая его, и больше им не интересовался. Он был похож на себя прежнего, но это был

110 Джордж Оруэлл «1984»

другой человек. Он выпрямился, как будто стал крупнее. В лице произошли только мелкие
изменения – но при этом оно преобразилось совершенно. Черные брови казались не такими
кустистыми, морщины исчезли, изменился и очерк лица; даже нос стал короче. Это было
лицо настороженного хладнокровного человека лет тридцати пяти. Уинстон подумал, что
впервые в жизни видит перед собой с полной определенностью сотрудника полиции мыслей.

Здесь может быть Ваша реклама
111 Джордж Оруэлл «1984»

Джордж Оруэлл 1984 #Оруэлл #1984 #книги #бесплатно

БЕСПЛАТНЫЕ книги, учебники, обучающие видео и много чего полезного!

Создание и ежедневная раскрутка сайтов в соцетях

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.