• Ср. Авг 10th, 2022
Здесь может быть Ваша реклама.

Джордж Оруэлл 1984 Часть третья IV

Автор:open

Дек 30, 2021
Здесь может быть Ваша реклама.
Оруэлл 1984

Джордж Оруэлл 1984 Часть третья IV

Джордж Оруэлл 1984 Скачать БЕСПЛАТНО.
СПАСИБО, что поделились этой страницей в соцсетях!

Джордж Оруэлл «1984» Главная страница

Оруэлл 1884
Оруэлл 1984

IV

Джордж Оруэлл 1984 Часть третья IV

Ему стало много лучше. Он полнел и чувствовал себя крепче с каждым днем – если
имело смысл говорить о днях.
Как и раньше, в камере горел белый свет и слышалось гудение, но сама камера была
чуть удобнее прежних. Тут можно было сидеть на табурете, а дощатая лежанка была с матрасом и подушкой. Его сводили в баню, а потом довольно часто позволяли мыться в шайке.
Приносили даже теплую воду. Выдали новое белье и чистый комбинезон. Варикозную язву
забинтовали с какой-то успокаивающей мазью. Оставшиеся зубы ему вырвали и сделали
протезы.
Прошло, наверное, несколько недель или месяцев. При желании он мог бы вести счет
времени, потому что кормили его теперь как будто бы регулярно. Он пришел к выводу, что
еду приносят три раза в сутки; иногда спрашивал себя без интереса, днем дают есть или
ночью. Еда была на удивление хорошая, каждый третий раз – мясо. Один раз дали даже пачку
сигарет. Спичек у него не было, но безмолвный надзиратель, приносивший ему пищу, давал
огоньку. В первый раз его затошнило, но он перетерпел и растянул пачку надолго, выкуривая
по полсигареты после каждой еды.
Ему выдали белую грифельную доску с привязанным к углу огрызком карандаша.
Сперва он ею не пользовался. Он пребывал в полном оцепенении, даже бодрствуя. Он мог
пролежать от одной еды до другой, почти не шевелясь, и промежутки сна сменялись мутным забытьем, когда даже глаза открыть стоило больших трудов. Он давно привык спать под
ярким светом, бьющим в лицо. Разницы никакой, разве что сны были более связные. Сны
все это время снились часто – и всегда счастливые сны. Он был в Золотой стране или сидел
среди громадных, великолепных, залитых солнцем руин с матерью, с Джулией, с О’Брайеном – ничего не делал, просто сидел на солнце и разговаривал о чем-то мирном. А наяву
если у него и бывали какие мысли, то по большей части о снах. Теперь, когда болевой стимул
исчез, он как будто потерял способность совершать умственное усилие. Он не скучал; ему
не хотелось ни разговаривать, ни чем-нибудь отвлечься. Он был вполне доволен тем, что он
один и его не бьют и не допрашивают, что он не грязен и ест досыта.
Со временем спать он стал меньше, но по-прежнему не испытывал потребности встать
с кровати. Хотелось одного: лежать спокойно и ощущать, что телу возвращаются силы. Он
трогал себя пальцем, чтобы проверить, не иллюзия ли это, в самом ли деле у него округляются мускулы и расправляется кожа. Наконец он вполне убедился, что полнеет: бедра у него
теперь были определенно толще колен. После этого, с неохотой поначалу, он стал регулярно
упражняться. Вскоре он мог пройти уже три километра – отмеряя их шагами по камере, и
согнутая спина его понемногу распрямлялась. Он попробовал сделать что-нибудь потруднее
и, к изумлению и унижению своему, выяснил, что почти ничего не может. Передвигаться
мог только шагом, табуретку на вытянутой руке держать не мог, на одной ноге стоять не
мог – падал. Он присел на корточки и едва сумел встать, испытывая мучительную боль в
икрах и бедрах. Он лег на живот и попробовал отжаться на руках. Безнадежно: не мог даже
грудь оторвать от пола. Но еще через несколько дней – через несколько обедов и завтраков –
он совершил и этот подвиг. И еще через какое-то время стал отжиматься по шесть раз подряд. Он даже начал гордиться своим телом, а иногда ему верилось, что и лицо принимает
нормальный вид. Только тронув случайно свою лысую голову, вспоминал он морщинистое
разрушенное лицо, которое смотрело на него из зеркала.
Ум его отчасти ожил. Он садился на лежанку спиной к стене, клал на колени грифельную доску и занимался самообразованием.

137 Джордж Оруэлл «1984»

Он капитулировал; это было решено. На самом деле, как он теперь понимал, капитулировать он был готов задолго до того, как принял это решение. Он осознал легкомысленность и вздорность своего бунта против партии уже в то мгновение, когда очутился в министерстве любви, – нет, еще в те минуты, когда они с Джулией беспомощно стояли в комнате,
а железный голос из телекрана отдавал им команды. Теперь он знал, что семь лет полиция
мыслей наблюдала его, как жука в лупу. Ни одно его действие, ни одно слово, произнесенное вслух, не укрылись от нее, ни одна мысль не осталась неразгаданной. Даже белесую
крупинку на переплете его дневника они аккуратно клали на место. Они проигрывали ему
записи, показывали фотографии. В том числе – фотографии его с Джулией. Да, даже… Он
больше не мог бороться с партией. Кроме того, партия права. Наверное, права: как может
ошибаться бессмертный коллективный мозг? По каким внешним критериям оценить его
суждения? Здравый рассудок – понятие статистическое. Чтобы думать, как они, надо просто
учиться. Только…
Карандаш в пальцах казался толстым и неуклюжим. Он начал записывать то, что ему
приходило в голову. Сперва большими корявыми буквами написал:
СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО.
А под этим почти сразу же:
2 х 2 = 5
Но тут наступила какая-то заминка. Ум его, словно пятясь от чего-то, не желал сосредоточиться. Он знал, что следующая мысль уже готова, но не мог ее вспомнить. А когда
вспомнил, случилось это не само собой – он пришел к ней путем рассуждений. Он записал:
БОГ – ЭТО ВЛАСТЬ.
Он принял ее. Прошлое изменяемо. Прошлое никогда не изменялось. Океания воюет с
Остазией. Океания всегда воевала с Остазией. Джонс, Аронсон и Резерфорд виновны в тех
преступлениях, за которые их судили. Он никогда не видел фотографию, опровергавшую их
виновность. Она никогда не существовала; он ее выдумал. Он помнил, что помнил факты,
говорившие обратное, но это – аберрация памяти, самообман. Как все просто! Только сдаться
– все остальное отсюда следует. Это все равно что плыть против течения – сколько ни старайся, оно относит тебя назад, – и вдруг ты решаешь повернуть и плыть по течению, а не
бороться с ним. Ничего не изменилось, только твое отношение к этому: чему быть, того не
миновать. Он сам не понимал, почему стал бунтовщиком. Все было просто. Кроме…
Все, что угодно, может быть истиной. Так называемые законы природы – вздор. Закон
тяготения – вздор. «Если бы я пожелал, – сказал О’Брайен, – я мог бы взлететь сейчас с пола,
как мыльный пузырь». Уинстон обосновал эту мысль: «Если он думает, что взлетает с пола,
и я одновременно думаю, что вижу это, значит, так оно и есть». Вдруг, как обломок кораблекрушения поднимается на поверхность воды, в голове у него всплыло: «На самом деле этого
нет. Мы это воображаем. Это галлюцинация». Он немедленно отказался от своей мысли.
Очевидная логическая ошибка. Предполагается, что где-то, вне тебя, есть «действительный»
мир, где происходят «действительные» события. Но откуда может взяться этот мир? О вещах
мы знаем только то, что содержится в нашем сознании. Все происходящее происходит в
сознании. То, что происходит в сознании у всех, происходит в действительности.
Он легко обнаружил ошибку, и опасности впасть в ошибку не было. Однако он понял,
что ему и в голову не должна была прийти такая мысль. Как только появляется опасная
мысль, в мозгу должно возникать слепое пятно. Этот процесс должен быть автоматическим,
инстинктивным. Самостоп называют его на новоязе.
Он стал упражняться в самостопе. Он предлагал себе утверждения: «партия говорит,
что земля плоская», «партия говорит, что лед тяжелее воды» – и учился не видеть и не

138 Джордж Оруэлл «1984»

понимать опровергающих доводов. Это было нелегко. Требовалась способность рассуждать
и импровизация. Арифметические же проблемы, связанные, например, с таким утверждением, как «дважды два – пять», оказались ему не по силам. Тут нужны были еще некий
умственный атлетизм, способность тончайшим образом применять логику, а в следующий
миг не замечать грубейшей логической ошибки. Глупость была так же необходима, как ум,
и так же трудно давалась.
И все время его занимал вопрос, когда же его расстреляют. «Все зависит от вас», –
сказал О’Брайен; но Уинстон понимал, что никаким сознательным актом приблизить это не
может. Это может произойти и через десять минут, и через десять лет. Они могут годами
держать его в одиночной камере; могут отправить в лагерь; могут ненадолго выпустить – и
так случалось. Вполне возможно, что вся драма ареста и допросов будет разыграна сызнова.
Достоверно одно: смерть не приходит тогда, когда ее ждешь. Традиция, негласная традиция
– ты откуда-то знаешь о ней, хотя не слышал, чтобы о ней говорили, – такова, что стреляют
сзади, только в затылок, без предупреждения, когда идешь по коридору из одной камеры в
другую.
В один прекрасный день – впрочем, «день» – неправильное слово; это вполне могло
быть и ночью, – однажды он погрузился в странное, глубокое забытье. Он шел по коридору,
ожидая пули. Он знал, что это случится сию минуту. Все было заглажено, улажено, урегулировано. Тело его было здоровым и крепким. Он ступал легко, радуясь движению, и, кажется,
шел под солнцем. Это было уже не в длинном белом коридоре министерства любви; он находился в огромном солнечном проходе, в километр шириной, и двигался по нему как будто в
наркотическом бреду. Он был в Золотой стране, шел тропинкой через старый выщипанный
кроликами луг. Под ногами пружинил дерн, а лицо ему грело солнце. На краю луга чуть
шевелили ветвями вязы, а где-то дальше был ручей, и там в зеленых заводях под ветлами
стояла плотва.
Он вздрогнул и очнулся в ужасе. Между лопатками пролился пот. Он услышал свой
крик: «Джулия! Джулия! Джулия, моя любимая! Джулия!» У него было полное впечатление,
что она здесь. И не просто с ним, а как будто внутри его. Словно стала составной частью
его тела. В этот миг он любил ее гораздо сильнее, чем на воле, когда они были вместе. И он
знал, что она где-то есть, живая, и нуждается в его помощи.
Он снова лег и попробовал собраться с мыслями. Что он сделал? На сколько лет удлинил свое рабство этой минутной слабостью?
Сейчас он услышит топот башмаков за дверью. Такую выходку они не оставят безнаказанной. Теперь они поймут – если раньше не поняли, – что он нарушил соглашение. Он
подчинился партии, но по-прежнему ее ненавидит. В прежние дни он скрывал еретические
мысли под показным конформизмом. Теперь он отступил еще на шаг: разумом сдался, но
душу рассчитывал сохранить в неприкосновенности. Он знал, что не прав, и держался за
свою неправоту. Они это поймут – О’Брайен поймет. И выдало его одно глупое восклицание.
Придется начать все сначала. На это могут уйти годы. Он провел ладонью по лицу,
чтобы яснее представить себе, как оно теперь выглядит. В щеках залегли глубокие борозды,
скулы заострились, нос показался приплюснутым. Вдобавок он в последний раз видел себя в
зеркале до того, как ему сделали зубы. Трудно сохранить непроницаемость, если не знаешь,
как выглядит твое лицо. Во всяком случае, одного лишь владения мимикой недостаточно.
Впервые он осознал, что, если хочешь сохранить секрет, надо скрывать его и от себя. Ты
должен знать, конечно, что он есть, но, покуда он не понадобился, нельзя допускать его
до сознания в таком виде, когда его можно назвать. Отныне он должен не только думать
правильно; он должен правильно чувствовать, видеть правильные сны. А ненависть должен
запереть в себе, как некое физическое образование, которое является его частью и, однако,
с ним не связано, – вроде кисты.

139 Джордж Оруэлл «1984»

Когда-нибудь они решат его расстрелять. Неизвестно, когда это случится, но за
несколько секунд, наверное, угадать можно. Стреляют сзади, когда идешь по коридору.
Десяти секунд хватит. За это время внутренний мир может перевернуться. И тогда, внезапно,
не сказав ни слова, не сбившись с шага, не изменившись в лице, внезапно он сбросит маскировку – и грянут батареи его ненависти! Ненависть наполнит его, словно исполинское
ревущее пламя. И почти в тот же миг – выстрел! – слишком поздно или слишком рано. Они
разнесут ему мозг раньше, чем выправят. Еретическая мысль, ненаказанная, нераскаянная,
станет недосягаемой для них навеки. Они прострелят дыру в своем идеале. Умереть, ненавидя их, – это и есть свобода.
Он закрыл глаза. Это труднее, чем принять дисциплину ума. Тут надо уронить себя,
изувечить. Погрузиться в грязнейшую грязь. Что самое жуткое, самое тошнотворное? Он
подумал о Старшем Брате. Огромное лицо (он постоянно видел его на плакатах, и поэтому
казалось, что оно должно быть шириной в метр), черноусое, никогда не спускавшее с тебя
глаз, возникло перед ним, словно помимо его воли. Как он на самом деле относится к Старшему Брату?
В коридоре послышался тяжелый топот. Стальная дверь с лязгом распахнулась. В
камеру вошел О’Брайен. За ним – офицер с восковым лицом и надзиратели в черном.
– Встаньте, – сказал О’Брайен. – Подойдите сюда.
Уинстон встал против него. О’Брайен сильными руками взял Уинстона за плечи и пристально посмотрел в лицо.
– Вы думали меня обмануть, – сказал он. – Это было глупо. Стойте прямо. Смотрите
мне в глаза.
Он помолчал и продолжал чуть мягче:
– Вы исправляетесь. В интеллектуальном плане у вас почти все в порядке. В эмоциональном же никакого улучшения не произошло. Скажите мне, Уинстон, – только помните:
не лгать, ложь от меня не укроется, это вам известно, – скажите, как вы на самом деле относитесь к Старшему Брату?
– Я его ненавижу.
– Вы его ненавидите. Хорошо. Тогда для вас настало время сделать последний шаг. Вы
должны любить Старшего Брата. Повиноваться ему мало; вы должны его любить.
Он отпустил плечи Уинстона, слегка толкнув его к надзирателям.
– В комнату сто один, – сказал он.

Здесь может быть Ваша реклама
140 Джордж Оруэлл «1984»

Джордж Оруэлл 1984 #Оруэлл #1984 #книги #бесплатно

БЕСПЛАТНЫЕ книги, учебники, обучающие видео и много чего полезного!

Создание и ежедневная раскрутка сайтов в соцетях

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.